Неправомерное применение антиэкстремистского законодательства в России в 2012 году

Антиэкстремистское законодательство по сути своей политизированно, поскольку предполагает наложение санкций за деяния, мотивированные идеологически. Априори можно было бы предположить, что активизация политической жизни после выборов в Государственную Думу должна была повлечь и активизацию антиэкстремистского правоприменения. А поскольку этим правоприменением часто злоупотребляют по разным причинам, да и само антиэкстремистское законодательство по ряду позиций чрезмерно ограничивает гражданские права и свободы мы ожидали резкого всплеска того, что мы называем «неправомерным антиэкстремизмом». Отчасти эти ожидания оправдались, но реальная динамика оказалась не столь простой.

Хотя политическая оппозиция подвергается самым разным формам давления, антиэкстремистское законодательство используется против нее не намного чаще, чем до декабря 2011 года. С одной стороны, в 2012 году было вынесено заметно больше, чем годом ранее, полностью или частично неправомерных приговоров по антиэкстремистским статьям, прямо не связанным с насилием, то есть по статьям 280, 282, 2821 и т.д. (и примерно столько же, как и годом ранее, по ст. 2822), но почти все они завершали дела, заведенные до выборов в Думу, так что собственно активистов – участников поствыборного протеста среди осужденных и даже подозреваемых очень мало.

Возможно, отчасти это объясняется медлительностью машины правоприменения. Например, в прошедшем году умножились по сравнению с 2011 годом санкции против «Другой России», хотя лимоновцы в 2012 году как раз не играли столь заметной политической роли, как ранее.

Можно заметить, что антиэкстремистское законодательство применялось, в том числе и неправомерно, в отношении разных сегментов оппозиционного спектра далеко не пропорционально. Чаще жертвами антиэкстремистского произвола становились те группы, которые могли бы в том или иным смысле рассматриваться властями и/или большинством граждан как радикальные – левые радикалы, включая антифа, националисты разного толка, ЛГБТ-активисты. Исключения – такие, как преследование профсоюзного деятеля или активиста-эколога – были редки.

Неудивительно, что позитивный сдвиг в нормотворчестве, который наметился было в 2011 году, не выдержал политического обострения и ему на смену пришли новые, расплывчато-репрессивные, законы. В 2012 году (и даже в начале 2013 года) новые законы не успели сказаться на правоприменении; скажем, не применялась дающая простор для злоупотреблений новая редакция статьи УК о государственной измене. Еще ряд законов находится пока в стадии принятия: это законопроекты о «защите религиозных чувств» и о праве на вмешательство государства в дела религиозных организаций.

Одновременно нарастает беспокойство относительно самого ядра антиэкстремистского законодательства – определения экстремизма. Уже не только отдельные эксперты вроде Центра «Сова», но и многие другие, включая Венецианскую комиссию Совета Европы и Омбудсмена РФ, настаивают на пересмотре закона.

На протяжении почти 11 лет действия закона «О противодействии экстремистской деятельности» основным объектом неправомерного его применения были религиозные и религиозно-политические группы, особенно – в последние годы; политические и общественные активисты страдали в меньшей степени. В 2012 году наметилась тенденция к сглаживанию этого странного перекоса. По сравнению с предшествующим годом в 2012 году в «религиозной» категории было вынесено меньше приговоров, и больше приговоров было вынесено «светским» активистам. Но говорить о сломе тенденции еще рано: «неправомерный антиэкстремизм» по-прежнему является величайшей угрозой свободе совести в стране.

«Главный процесс года», процесс «Pussy Riot», оказался как раз на стыке околорелигиозных коллизий и политического активизма, так что, возможно, дело вообще не в сломе тенденции, а о том, что строго разделенные ранее сферы «религиозных» и «светских» преследований сближаются.

По-прежнему у «неправомерного антиэкстремизма» много случайных жертв. Две главные и вполне очевидные причины этого – стремление правоохранителей к наращиванию отчетности и явно расширительное понимание (и не только правоохранителями) защиты этнической и религиозной толерантности.

Сочетание этих двух причин особенно наглядно проявляется в антиэкстремистском правоприменении в интернете. Это и умножающиеся уголовные приговоры за ксенофобные, но малоопасные высказывания в социальных сетях, и стремительный количественный рост блокировок доступа, неправомерных по сути или явно расширительных в техническом смысле (как блокировка доступа ко всему YouTube из-за одного ролика). Умножаются также бессмысленные набеги прокуроров на школы и библиотеки из-за неурегулированности вопросов о фильтрации доступа в интернет или о хранении запрещенных книг.

Надо сказать, что сама идея Федерального списка экстремистских материалов, изначально порочная, приносит, и качественно, и количественно, все больше поразительных плодов – от запретов файлов неизвестного содержания до запретов средневековых суфийских трактатов.

Но, к сожалению, пересмотр даже наиболее одиозных элементов антиэкстремистского законодательства и практики, явно не приносящих никакой пользы самим властям, до сих пор не включен в повестку дня.

Источник: http://hro.org/node/16414